Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

и дядя низким равнодушным голосом рассказывал тринадцатилетнему мальчишке-племяннику о советском писателе с фамилией на «Б», которого он случайно отыскал в Интернете и теперь не может перестать перечитывать, о покере, о пиве, об истории чёток. Один раз они целых полчаса говорили о лошадях в романе Свифта, и в какой-то момент дядя посмотрел на Серёжу с таким явным и светлым одобрением, что мальчик, обрадовавшись, от волнения сделал неловкое движение, и на столе зазвенели тарелки. Дядя замолчал и ушёл курить. Серёжа надеялся, что после этого разговора он начнёт относиться к нему иначе, как к другу, мужчине, как – боже – как к равному, но, когда они пришли в гости в следующий раз, дядя сдержанно обнял его и ничего не сказал, а потом весь вечер говорил только с бабушкой.

Раз за разом, визит за визитом. Время от времени Серёжа обижался, начинал спорить, чтобы показать свою независимость, и дядя снова замолкал. С каждым годом мальчик всё больше сопротивлялся его угрюмому виду и невыносимому тяжёлому взгляду, притворяясь, что ему всё равно и что дядя с его повадками лишнего человека не производит на него никакого впечатления, но в душе он трепетал. Дядя это видел, дядя менял тему разговора или уходил, а Серёжа опять робел как младенец.

За пару лет до того, как он сошёл с ума, дядя добрался до должности начальника отдела кадров. Он купил машину, приобрёл землю в элитном городском посёлке и построил там дом. Семья продолжала искоса на него посматривать, но теперь к их отношению прибавилась нотка заискивания. Сразу возникли должники, которых теснили коллекторы, и чьи-то сыновья, которых нужно было определить на хорошее место. Дядя запил, пристрастился к травке, завёл какую-то девушку и новых друзей. Он перестал уходить с праздников и садился в центре, допивался до крика, надоедал соседям по столу вопросами, которые не имели ни причины, ни цели, смущал и бесил бабушку. Он чувствовал, как все они угодничают перед ним, и это что-то в нём меняло. Одним февральским вечером, когда дядя подъезжал к своему дому, на него со стороны дороги налетела машина. При столкновении он сильно ударился головой, но пролежал в больнице недолго и скоро выписался, потому что врачи не нашли осложнений. Но Серёжа, навещая его, заметил, что дядя стал другой. Бабушка тоже заметила. Он стал часами сидеть в столовой, слушая одну и ту же тоскливую музыку, включал телевизор на полную громкость, грохотал чем-то на кухне, ничего не готовя, и вдруг уходил в спальню. Запирался там и не отвечал на стук и просьбы выйти. Один раз он крикнул: «Уходите!», и Серёжа с бабушкой ушли.

Наступил апрель, и дядя перестал ночевать дома и начал писать оскорбительные сообщения своей девушке, обзывая её шлюхой, пиздой и безмозглой гнидой. Он слонялся по ночному посёлку, мерил шагами пустые улицы, доходил до Дымска и плёлся обратно. Он разбивал бутылки о заборы, фотографировал осколки и рассылал их всем подряд. Соседи наблюдали за ним. Он снимал на видео, как молча идёт по дороге, и выкладывал это в сеть. Он «обличал» родственников в огромных постах во «ВКонтакте», звонил им, сбрасывал, обвинял в преследовании. При встрече с кем-нибудь без причины смеялся и становился то агрессивным, то смирным и ласковым. Несколько раз дядя в шутку замахнулся на бабушку, и Серёжа немало ночей пролежал без сна, размышляя, что он будет делать, если ему придётся защищать её от взрослого мужчины ростом сто восемьдесят пять сантиметров.

В начале лета всё прекратилось, как по часам. У дяди были огромные, мокрые, ничего не понимающие глаза. Он странно озирался и не понимал, что с ним делается. Он очень долго просил у всех прощения. Один месяц бабушка практически жила у него, её гулкий шёпот постоянно раздавался в столовой, внушающий, винящий и настаивающий. Дядя читал книги и занимался хозяйством, но его взгляд блуждал, и он не сразу отвечал, когда с ним заговаривали. Осенью обострение повторилось. Тогда-то он и побрился налысо. Тогда-то его и поймала на улице и привезла в больницу скорая помощь. Он материл врачей, угрожал им и дрался. В те дни бабушка спала от силы часа два или три, поднималась с рассветом и бежала то на работу, то в диспансер, то к дяде домой, то в аптеку, то ещё куда-нибудь. Дядю уволили с работы, он себя не контролировал. Однажды он сбежал через окно в своей спальне и пристал к чужой дворовой собаке, которая искусала ему руки в кровь. Он вернулся в таком виде к бабушке, и она кричала на него всю ночь.

Болеющий человек становится своей болезнью. И Серёжин дядя, с его спокойствием, умом, талантом фристайлера, большой домашней библиотекой и блестящей карьерой кадровика в костюме, которой он гордился, за полгода замкнулся до одного-единственного слова «шизофреник». Семья погоревала и согласилась. Его прошлое теперь жило как бы отдельно от него самого. Жалко парня, какой умничка был, говорила баба Рита, а сейчас-то он не в себе. Дядя стал множеством повторяющихся циклов, сменой сезонов, слепыми промежутками между срывами, таблетками, пустыми шприцами, превратился в коричневый стул в кабинете психиатра. Он перестал быть человеком, к которому обращались за советом, и стал годом, который делился на четыре части, образовывавшие круг. По этому кругу он носился, и все носились вместе с ним.

Дядя ходил с бутылкой по башкирскому обрыву, упал в одежде в реку Чёрную, а потом схватил Серёжу за руку с вопросом: «Я – свободный человек?». Конечно, они оба знали, что нет. Никто в их семье не был свободным, и дядя хорошо это им показывал. Он был своеобразным напоминанием о том, как глупо, громадно и нестройно всё, о чём думает человек, и как легко из загадочного книжного червя-начальника можно превратиться в пустое место, разбивающее бутылки о забор.

Серёже показалось, что он проснулся в слезах, но он потрогал глаза и нашёл, что они сухие. В номере было темно. Обогреватель работал на полную мощность и тихо гудел, от него шёл красный жар. Серёжа посмотрел на стол и коснулся его ножки носком:

– Висишь.

Кто-то положил руку ему на ногу и погладил шершавую штанину. На кровати сидела Марина. В темноте Серёжа почти её не видел и мог различать только спадающие на лоб волосы. Она сказала:

– Там пришли.

– Кто?

– Камеры смотреть.

– Ну нет, – выдохнул он и с раздражением откинулся на подушку. – Мне снился дядя.

– Серёж. – Она твёрдо посмотрела на него, и это имя раскололось в его голове на два слога и пропало, чтобы через секунду вернуться эхом и затрещать десятком разных голосов, которые он когда-то слышал и знал, которые и сами когда-то знали и звали его. По нему покатились самые разные тоны, нотки, манеры, тембры, переливы, вибрирующие окончания, захлёбывающиеся «ж», а вместе с ними возникли и лица, которым принадлежали эти голоса, а с лицами – и люди. Бабушка, беременная тётя, оскорблённый болезнью дядя, дед, одноклассники, сливочный Мишка – как мало людей он видел в свои восемнадцать лет и как сильно все они определяли его – говорили ему: – Серёж.

– Из кого ты составлена? – спросил он, привставая с постели. – Не только же из молодой бабушки.

Марина пожала плечами:

– Из всех. Не надо спрашивать это таким тоном, как будто меня не звали. Тебе нужно было, и я пришла. Мало ли из кого я состою.

– Ты куришь эту свою штуку. Я не помню, чтобы кто-нибудь…

– Можешь считать, что здесь отразилось твоё оригинальное видение привлекательной женщины.

– Смешно, – пробормотал он. – Раз ты такая предприимчивая, иди и сама посмотри, что там происходит.

– Не отпусти-и-ил он её от себя, – голосом бабы Риты протянула Марина, и Серёжа в ужасе отшатнулся от нее: на мгновение её лицо стянули черты плачущей старухи. – Это у тебя в голове крутится, да?

– Что ты делаешь?

Она рассмеялась. Потом сказала:

– Я не могу пойти к ним, ты же понимаешь. Но это в твоих интересах, повторюсь.

– Ты мистификация, как английский лорд.

– А ты?

Она наклонилась, взяла его за края свитера, придвинула к себе и оставила на его лбу влажный и липкий поцелуй. Дальше он помнил мало: он лишь чувствовал, что его ноги встают